Обаяние Невовлечённости - Частью стаи

Кто-то делает шаг, вступая в новое утро, кто-то речи толкает, пытаясь выглядеть мудрым, кто-то прётся вперёд, даже не оборачиваясь, ощущая свою охуенную значимость А что за ними? Чтоб видеть небо — кто рискнёт упасть на землю? Кто добровольно соскребать готов налёт самообмана? И кто готов признаться, что давно стал тенью?.. Перемена слагаемых вышла нам боком! Кто-то так и не понял, что ходит под Богом. Больше я не видала его, и теперь - разве я стану смелее?

Горе! Горе! Страх, петля и яма... (с) Н. Гумилев

Горе, горе, страх, петля и яма! Закрыли Тезоро, кафе мое, Тезоро мое, сокровище мое, гады, закрыли. Там был паршивый чай, никакой кофе, кислый глинтвейн и бесцветная панна котта. Но там было надышано духами и туманами - моими и моих спутников. Там был мой столик.

Горе! Горе! Страх, петля и яма. Для того, кто на земле родился, Потому что столькими очами. На него взирает с неба черный.

Когда-то он стоил мне аспирантской стипендии Просматривая выходные данные, обнаружил, что книга"отпечатана в августе года". Удивительно, если учесть, что Гумилев был расстрелян 24 августа этого же года! Какой жуткий излом судьбы! Каково это, стоя у кирпичной стенки депо одной из станций Ириновской железной дороги за секунду до выстрела из чекистского маузера, знать, что именно сейчас твоя лучшая книга расходится по рукам твоих почитателей Страх, петля и яма Для того, кто на земле родился".

Эти последние мгновения в жизни поэта скупо описал один из участников расстрела, чекист Бобров представляю себе бестселлер"Мемуары палачей": Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление.

Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его! Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра. И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество: Я бродяга и трущобник, непутевый человек,Все, чему я научился, все забыл теперь навек,Ради розовой усмешки и напева одного: Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя? И кричит из ямы череп тайну гроба своего:

«Горе! Горе! Страх, петля и яма для того, кто на земле родился», – кричит старик, взглянувший в пустое небо. Старши его: лег на землю, Не.

Фрейд указывает в этой работе, что каждому первичному влечению должен быть приписан особый физиологический процесс рост и распад , но не заявляет здесь столь же прямо и решительно, как в случае сексуального влечения, что им должны соответствовать свои источник, объект и цель. В качестве примеров, когда переплетенные первичные влечения распадаются и влечение к смерти может наблюдаться в качестве самостоятельно действующей силы, Фрейд приводит уже упомянутый ранее садизм, эпилептические припадки и тяжелые неврозы.

В клинических феноменах регресса либидо до садистско-анальной фазы он находит теперь усиление влечения к смерти, и наоборот: В давно замеченной и описанной конституциональной амбивалентности невротиков Фрейд видит теперь не распад первичных влечений, а неполное их переплетение. Основываясь на клиническом анализе амбивалентности и частых взаимопревращениях любви и ненависти, Фрейд высказывает очень интересное предположение: Чуть ранее в этой же работе Фрейд уже предположил наличие особого физиологического процесса для каждого из первичных влечений.

Отказывается ли он тем самым от своей точки зрения? Складывается впечатление, что в этом месте Фрейд в третий раз подошел вплотную к монистической теории влечений, но так и не сформулировал ее. Хотя клинические факты вновь и вновь подталкивают его к этому.

Николай Гумилев. ЗВЕЗДНЫЙ УЖАС

Век страшный потому, что в самом цвете силы Смотрел на звезды он, как смотрят в глубь могилы, И потому смешной, что думал он найти В недостижимое доступные пути. Поведение людей, подверженных прелести, со стороны, как уже говорилось, видится здравому взгляду пугающененормальным, страшным и смешным одновременно. Эти скорбные слова подытоживают пророчество о Страшном Суде, который следует за почти поголовным отпадением человечества от Бога:

Про обидевшуюся Луну «Горе! Горе! Страх, петля и яма Для того, кто на земле родился, Потому что столькими очами На него взирает с.

Шел я по улице незнакомой И вдруг услышал вороний грай, И звоны лютни, и дальние громы, Передо мною летел трамвай. Как я вскочил на его подножку, Было загадкою для меня, Он оставлял и при свете дня. Мчался он бурей темной, крылатой, Он заблудился в бездне времен… Остановите, вагоновожатый, Поздно. И, промелькнув у оконной рамы, Бросил нам вслед пытливый взгляд Нищий старик, — конечно тот самый, Что умер в Бейруте год назад.

Так томно и так тревожно Сердце мое стучит в ответ: Видишь вокзал, на котором можно В Индию Духа купить билет? Вывеска… кровью налитые буквы Вместо капусты и вместо брюквы Мертвые головы продают. В красной рубашке, с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне, Она лежала вместе с другими Здесь, в ящике скользком, на самом дне. А в переулке забор дощатый, Дом в три окна и серый газон… Остановите, вагоновожатый, Машенька, ты здесь жила и пела, Мне, жениху, ковер ткала, Где же теперь твой голос и тело, Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице, Я же с напудренною косой Шел представляться Императрице И не увиделся вновь с тобой. И сразу ветер знакомый и сладкий, И за мостом летит на меня Всадника длань в железной перчатке И два копыта его коня. Верной твердынею православья Там отслужу молебен о здравьи Машеньки и панихиду по мне. И всё ж навеки сердце угрюмо, И трудно дышать, и больно жить… Машенька, я никогда не думал, Что можно так любить и грустить.

Николай Гумилев

Введенский в петле плясал Слон-халявщик и кокос Коль денег на кокос не заработал, то нечего и нюхать, черт возьми! Я сам не в теме и не знаю, что чего там а вот о том, что говорится меж людьми. Колибри, долгоносик и комарик купили в джунглях у барыги белый шарик и только лишь присели на пенек и раскатали шарик в порошок, как вдруг из-за кустов явился слон и слово молвил он: Я слышал, что у вас тут что-то есть. Да убери лопух, не прикрывай пенек!

Петля не в тему - Горе! Горе! Страх, петля и яма. Для того, кто на земле родился, Потому что столькими очами. На него взирает с неба черный.

Облеченная в пламя и дымы, О тебе, моя Африка, шопотом В небесах говорят серафимы. Повесть жизни ужасной и чудной, О неопытном думают ангеле, Что приставлен к тебе, безрассудной. Про деянья свои и фантазии, Про звериную душу послушай, Ты, на дереве древнем Евразии Исполинской висящая грушей. О вождях в леопардовых шкурах, Что во мраке лесов за победою Водят полчища воинов хмурых; О деревнях с кумирами древними, Что смеются улыбкой недоброй, И о львах, что стоят над деревнями И хвостом ударяют о ребра.

Дай за это дорогу мне торную, Там где нету пути человеку, Дай назвать моим именем черную, До сих пор неоткрытую реку. И последняя милость, с которою Отойду я в селенья святые, Дай скончаться под той сикоморою, Где с Христом отдыхала Мария. Красное море Здравствуй, Красное Море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел! На утесах твоих, вместо влажного мха, Известняк, словно каменный кактус, расцвел.

На твоих островах в раскаленном песке, Позабыты приливом, растущим в ночи, Издыхают чудовища моря в тоске: Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи. С африканского берега сотни пирог Отплывают и жемчуга ищут вокруг, И стараются их отогнать на восток С аравийского берега сотни фелук. Если негр будет пойман, его уведут На невольничий рынок Ходейды в цепях, Но араб несчастливый находит приют В грязно-рыжих твоих и горячих волнах.

Как учитель среди шалунов, иногда Океанский проходит средь них пароход, Под винтом снеговая клокочет вода, А на палубе — красные розы и лед. Ты бессильно над ним; пусть ревет ураган, Пусть волна как хрустальная встанет гора, Закурив папиросу, вздохнет капитан:

И снова потянуло на Гумилева - Оставим след в живой истории?!:)

Так много, именно в таком количестве. Эта вещь столько и стоит. Сколько получил, столько и отдал.

Бусидо по-русски: Политика, экономика, общество (без банов) Вся жизнь в одной фотографии. Выпил - заложил, выпил - заложил и.

Юрий Зобнин - Николай Гумилев"Горькие плоды" действий"избранников духов", в душе которых [ зажглись звезды", Гумилев рисует в последней своей поэме"Звездный ужас" - притче о массовом"растлении ума" у овладевшем неким первобытным племенем, люди которого вдруг горячо полюбили страшного"черного бога", требующего человеческих жертв. Лейтмотивом"Звездного ужаса" является двустишие Горе! Страх, петля и яма Для того, кто на земле родился - представляющее собой почти дословное повторение восклицания Исайи"Ужас и яма и петля для тебя, житель земли!

Эти скорбные слова подытоживают пророчество о Страшном Суде, который следует за почти поголовным отпадением человечества от Бога: За то проклятье поедает землю, и несут наказание живущие на ней; за то сожжены обитатели земли и немного осталось людей" Ис. В поэме Гумилева явлению"нового бога" предшествует пристальное созерцание людьми ночного звездного неба: Страх петля и яма Для того, кто на земле родился, Потому что столькими очами На него взирает с неба черный И его высматривает тайны.

В"Звездном ужасе" Гумилев очень точно следует святоотеческому учению о действии бесовской прелести. Герои поэмы созерцают звездное небо в разных обстоятельствах и исходят при этом из разных побудительных мотивов - соответственно и последствия этого созерцания для них оказываются разными.

лово"пїЅпїЅпїЅ"

Не смотрел ни разу с вожделеньем. Побежали женщины и быстро Старый поднял свой топор кремневый, Думал — лучше продолбить ей темя, Прежде чем она на небо взглянет, Внучка ведь она ему, и жалко. Но другие не дали, сказали:

Я подошел, и вот мгновенный, Как зверь, в меня вселился страх, ужас и говорит людям своего племени:"Горе! Горе! Страх, петля и яма Для того, кто .

Почему же я пишу о таком стихотворении? В нынешние времена слово это затаскано и унижено. Но в моём понимании, чувство ужаса совсем иного происхождения. Оно сродни восхищению высокой степени. Это восхищение перед чем-то грандиозным, космическим, ослепительным, таким, что наше сознание не в силах вынести столь великого света. Таков ужас и в стихотворении Гумилёва. Некое племя живёт, не смея поднять глаза кверху — так заповедано в родовых наставлениях. Но вот один старик нечаянно проснулся ночью лицом вверх и одним глазом глянул в небо.

Вдова его, решившись смотреть вверх для отмщения за своего мужа, сходит с ума.

столько это:

Не смотрел ни разу с вожделеньем. Умер Гар, сошла с ума Гарайя, Дочери их только восемь весен, Может быть она и пригодится. Положили девочку на камень, Плоский, черный камень, на котором До сих пор пылал огонь священный, Он погас во время суматохи.

Но его уже схватили дети, За полы придерживали внуки, И такое он им молвил слово: «Горе! Горе! Страх, петля и яма. Для того, кто на земле родился.

Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Всё ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья, — Так, век за веком — скоро ли, Господь?

Не плачь, о нежная, что в тесной клетке Он сделается посмеяньем черни, Чтоб в нос ему пускали дым сигары Приказчики под хохот мидинеток. Не думай, милая, что день настанет, Когда, взбесившись, разорвет он цепи И побежит по улицам, и будет, Как автобус, давить людей вопящих. Нет, пусть тебе приснится он под утро В парче и меди, в страусовых перьях, Как тот, Великолепный, что когда-то Нес к трепетному Риму Ганнибала.

Грязные деньги. Вне закона

Жизнь без страха не просто возможна, а полностью достижима! Узнай как избавиться от страхов, нажми здесь!